Двадцать седьмое ноября 1978 года. На косяке двери в зал номер три нового московского крематория приколот листок со списком имен тех, кого сегодня надо обслужить. Номер двадцать три – Осип Вениаминович Шор, 1899—1978. Последний список, в котором стоит его имя. И подпись директора крематория – Воскресенский. Так я узнала, что Остап Васильевич, один из прототипов Остапа Бендера, был Осипом Вениаминовичем (Беньяминовичем, на самом деле). Среди провожающих сводная сестра Остапа, Эльза Давыдовна Рапопорт, сын Анатолий с женой, соседка по коммунальной квартире и я, его внучатая племянница. Месяц назад я подала документы в ОВИР на выезд из СССР. Поэтому прощание с покойным было для меня в каком-то смысле прощанием со всей прошлой жизнью. Надо все это запомнить, думала я, записать, рассказать. Заметил ли кто-нибудь невероятную фамилию директора крематория, иронию которой Остап так бы оценил? Только не слишком близкий, но и не равнодушный свидетель отметит унизительную процедуру похорон, когда перед «нашим» покойником без очереди в жерло крематория засунули какого-то военного в кумачевом гробу, и мы на морозе ждали, когда дозвучит чужой похоронный марш. И этот холод, и безобразие обряда, и кладбищенский юмор, мутировавший с легкой руки Ильфа и Петрова в крематорно-колумбарный – все казалось оправданием отношения Остапа Шора к той жизни, которую ему выпало прожить.

Читать статью полностью

Общеизвестно, что эта песня композитора И.О. Дунаевского из оперетты “Белая акация” о советских китобоях. А кто же автор слов, ставших своеобразным гимном Одессы?
“Песня об Одессе” в либретто Владимира Масса и Михаила Червинского оперетты “Белая акация” именовалась “Песней Тони об Одессе”. Безусловно, тон был задан самим Дунаевским. Он хорошо приложил свою руку даже к тексту, правя его рукой мастера…
К сожалению, личность Дунаевского закрыла собой авторов текста “Песни об Одессе”. Закрыла на долгие-долгие годы.
Кстати сказать, известными советскими драматургами Владимиром Массом и Михаилом Червинским для “Белой акации” было написано ещё одна, практически неизвестная до настоящего времени, песня об Одессе, по каким-то причинам не вошедшая в спектакль в его окончательном варианте.

Читать статью полностью

***

Михаил Зощенко. Шумел Камыш.

Батюшку повели на кухню. Поджарили яичницу и дали ему рюмку коньяку, чтоб перебить настроение.
Подзаправившись, батюшка снова приступил к работе. Но качка у него продолжалась не в меньшей степени.
Но поскольку он уравновешивал эту качку помахиванием кадила, то всё сходило более или менее удовлетворительно. Хотя религиозное настроение у родственников было окончательно сорвано, тем более своим кадилом батюшка задевал то одного, то другого родственника и тем самым вызвал среди них ропот и полное неудовольствие.
Наконец усопшую понесли по лестнице, чтоб, как говорится, водрузить её печальные останки на колесницу.
Батя, как ему полагалось, шёл впереди.
Вдруг родственники не без ужаса слышат, что вместо «со святыми упокой» батюшка затянул что-то несообразное.
И вдруг все замечают, что он поёт песню:

Слова и музыка неизвестного  автора.

Шумел камыш, деревья гнулись,
А ночка темная была.
Одна возлюбленная пара
Всю ночь гуляла до утра.

Полный текст песни

В исполнении Жанны Бичевской

Ариэль

Читать запись полностью »

Уважаемый господин Лапидус!
Посетив Ваш магазин «Деликатесы» три дня назад, во вторник 7-го
числа, у меня появился аппетит относительно селёдки дунайской свежего
посола, по поводу чего я сообщил продавцу Сене отвесить мне две
небольших селёдочки стоимостью 4 доллара 80 центов за фунт, причём
попросил отвесить из бочки, а не из тех, что валялись на прилавке.
Продавец же Сеня, сделав вид, что он глухой, отвесил мне две
селёдочки, но таки да из тех, что валялись на прилавке, заявив при
этом — 3 доллара 28 центов. Я вежливо указал продавцу Сене, что он
неправ и что мне хотелось бы иметь две селёдочки из бочки, на что
продавец Сеня послал меня к едрёной матери, без видимых на то
оснований.
Поскольку моё здоровье было основательно подорвано на
строительстве Беломорско — Балтийского канала, а в настоящее время я —
пенсионер под названием Синиор Ситизен, то у меня не было никаких сил
противостоять продавцу Сене, который, как Вы знаете, здоров, как
бугай, поэтому я взял упомянутые две селёдочки, уплатив 4 доллара
фудстемпами и получив 72 цента сдачи. В тот же самый день, во вторник
7-го числа, ко мне обещал зайти после тяжёлой работы мой зять Гриша, и
я имел намерение сварить картошечки, которую я взял накануне в овощном
магазине, чтобы есть её вместе с селёдочкой и зятем Гришей, а также
выпить смирновской водки, оставшейся у меня в холодильнике после
прошлогоднего праздника пурим.

Читать запись полностью »

Воистину, если бы Россия не имела своего Причерноморья, его следовало бы выдумать. Из этой географической окраины весь отечественный романтизм 19 века вышел. Русские романтики, не находя для своих вольнолюбивых героев соответствующего интерьера, отправляли их туда, где бездонные морские глубины соседствовали с заоблачными горами, бескрайние степи с дремучими лесами, и где вольные племена пасли свои стада, изредка сходясь в молодецких ратных забавах. «Южные поэмы» Пушкина и Лермонтова, малороссийский цикл Гоголя, кавказские и крымские повести Л. Толстого, южнорусская проза Бунина, «Гамибринус» Куприна, «босяцкие» рассказы и «Старуха Изергиль» М. Горького — такова дань, отданная русской классической литературой Югу и одновременно самая светлая, жизнедышащая ее страница. Реалист из реалистов, трезвейший Лев Толстой превращался в романтика, когда писал своих «Казаков».

Читать статью полностью