Его сочинения и по сей день во всем мире считаются литературной визитной карточкой Одессы.

Тайная свадьба

Исаак Эммануилович Бабель родился 13 июля 1894 года в довольно небедной еврейской семье. Его образованию родители придавали огромное значение: еще в детстве Исаак досконально говорил на идише, немецком и французском языках. Дело в том, что по российскому закону о «черте оседлости» евреям не позволялось жить в центральных городах. Исключение делалось только для очень одаренных детей. Так что французским Бабель владел настолько, что первые новеллы написал именно на нем. К сожалению, эти рассказы не дошли до наших дней, затерявшись в архивах изъятых НКВД при аресте писателя в 1939 году. Любопытно, что там исчезло и его личное дело бывшего сотрудника ЧК, в ряды которого он вступил в 1917 году.

В школе же, по воспоминаниям самого Бабеля, он «отдыхал». В гимназию Исаак поступил после того, как его отец «долго общался взаперти с попечителем гимназии». Сумма взятки, заплаченная отцом будущего писателя за обучение того в гимназии, чуть не разорила все предприятие Эммануила Бабеля. Отец видел своего сына удачливым коммерсантом, но внезапный для всей семьи брак Исаака поставил на его карьере предпринимателя жирную точку.

Женился Бабель в служебной командировке. Дело в том, что его отец закупал сельскохозяйственные машины у крупного киевского промышленника Гронфайна и посылал за ними своего сына. Там и познакомился Исаак со своей будущей женой — Евгенией Гронфайн. Но шансов получить официальным путем разрешение на брак у молодых влюбленных не было — старший Гронфайн не видел выгодной партии в браке своей дочери с одесским студентом Бабелем. Поэтому выход был найден моментально: влюбленные бежали в Одессу, где их обвенчал местный раввин в синагоге. Однако взбешенный отец Исаака, которому выходка сына принесла внезапные убытки (ни о каких дешевых поставках с предприятия Гронфайна теперь речь не шла), отказал ему в дотациях на дальнейшее образование. Несмотря на это, Исаак не пал духом и решил попытать счастья в других городах.

В 1916 году Бабель уезжает в Петроград. В столице империи Исаак более года перебивается случайными заработками, пытаясь опубликовать свои рассказы. Но в большинстве изданий его новеллы отвергают с формулировкой «цинизм и бесстыдство». Судьба сводит Бабеля с Максимом Горьким, по протекции которого и публикуются первые произведения одесского прозаика. Рассказ «Щель» получает скандальную репутацию и одновременно выводит Бабеля в число знаменитостей России. В произведении одессит описал быт проституток, подсмотренный через щель в стене. Резонанс был неоднозначен: сразу несколько критиков подали на него в суд, считая его порнографом. Слушание должно было состояться в марте 1917 года. От приговора Бабеля спасла только Февральская революция.

Жизнь бандитов изнутри

Писатель был очень дружен с Леонидом Утесовым. По утверждению джазмена, именно им были подсказаны Бабелю некоторые сюжеты и диалоги. Исаак называл одесского певца Утесиком, часто бывал у него в гостях.

Рассказы Бабеля первым стал читать с эстрады в начале своей карьеры именно Утесов. Они часто сопровождались одесскими куплетами. Певец также выступил невольным консультантом Бабеля при написании им «Одесских рассказов» — ведь он хорошо знал Михаила Винницкого (Японца) по Одессе.

Для знакомства с жизнью бандитов и налетчиков Молдаванки изнутри Бабель как-то поселился в квартире еврея Циреса. Прожив несколько недель в доме старика, он вдруг понял, что тот сам является наводчиком бандитов. Причем Цирес, по словам Бабеля, одновременно работал на несколько банд, за что и поплатился. Однажды утром его нашли с финкой в груди, а «вежливый начальник уголовной милиции, который сам мечтал стать писателем, порекомендовал Исааку Эммануиловичу поискать себе другой адрес, мотивируя это угрозой для жизни». Любопытно, что к тому времени сам Бабель уже работал в Одесской ЧК. Совместно со знакомством с жизнью бандитов изнутри писатель выполнял задание для большевистской спецслужбы. Голодная жизнь заставила его перейти на работу в Продовольственную комиссию, что спасло от голодной смерти не только семейство Бабелей, но и Константина Паустовского, с которым Исаак познакомился в Одессе.

В 1921 году Бабель по протекции Михаила Кольцова устраивается на работу комиссаром отдела политического просвещения в Первую конную армию, с которой прошел всю польскую кампанию. Воевал Исаак под именем Кирилла Лютова, другой альтернативы просто не было, — евреев, мягко говоря, красное казачество недолюбливало. Кульминацией польской кампании было стояние на Висле, когда Красная Армия чуть было не взяла приступом Варшаву. Но в результате операции польских войск Первая конная армия была отброшена с польской территории и понесла жестокое поражение. Дело в том, что красное казачество Буденного очевидно беспредельничало на оккупированной польской земле. Погромы, массовые убийства поляков и евреев начинались сразу же после каждого захвата польского местечка. Этот факт долго и тщательно замалчивался официальной советской пропагандой. Бабель без прикрас отразил красный террор в своих рассказах. За это и поплатился. По свидетельству Шкловского, в Конной армии комиссара политпросвета Кирилла Лютова жестоко избили бойцы. Били, по словам Бабеля, долго и «чуть не убили».

После публикации цикла рассказов «Конная армия» бывший командующий красным казачеством Семен Буденный, по свидетельствам очевидцев, публично угрожал «порубить этого еврея Бабеля в капусту». Правда о неприглядных «подвигах» Первой конной наизнанку выворачивала миф о Гражданской войне, придуманный к этому времени придворными писателями и поэтами. Несмотря на угрозы маршала и официальную травлю, за Бабеля заступился Максим Горький. По мнению многих, именно это заступничество продлило жизнь писателю почти на 10 лет.

Как выглядел Бабель? Писатель Лев Славин вспоминал: «Он был невысок, раздался более в ширину. Это была фигура приземленная, прозаическая, не вязавшаяся с представлением о кавалеристе, поэте, путешественнике. У него была большая, лобастая, немного втянутая в плечи голова кабинетного ученого». Прирожденный рассказчик, Бабель, тем не менее, не любил давать интервью. Однажды на вопрос поэтессы Веры Инбер о его ближайших планах Бабель ответил: «Собираюсь купить козу...» Он постоянно и много шутил. Часто по телефону говорил женским голосом: «Его нет. Уехал. На неделю. Передам».

Когда его жена Евгения с дочкой перебрались в Париж, Бабель бывал во Франции наездом, а в Москве у него тем временем бурно развивался роман с актрисой мейерхольдовского театра Тамарой Кашириной. Та родила ему сына Мишу, впоследствии ставшего художником. И... вышла замуж за другого писателя — Всеволода Иванова. А Исаак все же расстался с Евгенией.

«Гулять за границей я согласен, а работать надо дома»

В 1932 году Бабель познакомился с Антониной Пирожковой и женился на ней, по его признанию, «дивной женщине с изумительной анкетой: мать неграмотная, а сама инженер на Метрострое». У них родилась дочь Лида. Исаак мог вместе с ними покинуть Россию, имея возможность выезжать на Запад. Но Бабель этого не сделал. Почему? В конце 1932 года в Париже он говорил художнику Юрию Анненкову: «У меня — семья: жена, дочь, я люблю их и должен кормить их. Но я не хочу ни в каком случае, чтобы они вернулись в советчину. Они должны жить здесь на свободе. А я? Остаться тоже здесь и стать шофером такси, как героический Гайто Газданов? Но ведь у него нет детей! Возвращаться в нашу пролетарскую революцию? Революция! Ищи-свищи ее! Пролетариат? Пролетариат пролетел, как дырявая пролетка, поломав колеса! И остался без колес. Теперь, братец, напирают Центральные Комитеты, которые будут почище: им колеса не нужны, у них колеса заменены пулеметами! Все остальное ясно и не требует комментариев, как говорится в хорошем обществе... Здешний таксист гораздо свободнее, чем советский ректор университета... Шофером или нет, но свободным гражданином я стану...»

Не стал. Не получилось. Чуть раньше, 28 октября 1928 года, Бабель писал матери: «Несмотря на все хлопоты — чувствую себя на родной почве хорошо. Здесь бедно, во многом грустно, но это мой материал, мой язык, мои интересы. И я все больше чувствую, как с каждым днем я возвращаюсь к нормальному моему состоянию, а в Париже что-то во мне было не свое, приклеенное. Гулять за границей я согласен, а работать надо здесь».

И он упорно трудился (хотя с каждым годом все меньше публиковался) — написал рассказы «Фроим Грач», «Ди Грассо», драму «Закат», пьесу «Мария». Ради заработка много работал для кино, задумал цикл рассказов и повесть «Коля Топуз», о которой говорил: «Я хочу показать, как такой тип приспосабливается к советской действительности. Коля Топуз работает в колхозе, потом отправляется на шахту в Донбасс. Но поскольку в душе он все же бандит, то постоянно в конфликте с нормальной жизнью и все время попадает в смешные и нелепые ситуации».

Надежда Мандельштам была хорошо знакома с Бабелем в те годы: «Он, кажется, никогда не жил в писательских домах, а всегда как-то неожиданно, не так, как другие. Мы с Осипом с трудом отыскали его в каком-то непонятном особняке. Мне смутно помнится, будто в этом особняке жили иностранцы, а Бабель снимал у них комнаты на втором этаже. А может, он так нам сказал, чтобы мы удивились. Он очень любил удивлять людей. Ведь иностранцев боялись, как огня: за самое поверхностное знакомство с ними летели головы. Кто бы решился поселиться у иностранцев? Я до сих пор не могу опомниться от удивления и не знаю, в чем там было дело. Бабель всегда нас чем-нибудь поражал, когда мы встречались.

Мы рассказали Бабелю о наших бедах. Разговор был долгий, а он слушал нас с необычайным любопытством. Весь поворот головы, рот, подбородок и особенно глаза Бабеля всегда выражали любопытство. У взрослых редко бывает такой взгляд, полный неприкрытого любопытства. У меня создалось впечатление, что основной движущей силой Бабеля было неистовое любопытство, с которым он всматривался в жизнь и в людей».

Расстрел

Повесть «Коля Топуз», как и начатый Бабелем роман о ЧК, читатели так и не увидели. При аресте писатель сокрушался: «Не дали доработать». Не помогла ни дружба с отдельными чекистами (писатель посещал литературный салон своей старой одесской знакомой Евгении Халютиной, жены наркома Ежова: ему было интересно узнавать новости и детали жизни правящего класса), ни пропетая вождю осанна на Первом съезде советских писателей: «...Посмотрите, как Сталин кует свою речь, какой полны мускулатуры его немногочисленные слова. Я не говорю, что всем нужно писать, как Сталин, но работать, как Сталин, над словом нам надо».

За Бабелем пришли на рассвете 16 мая 1939 года на даче в Переделкино. Завели «дело №419», обвинив в шпионаже. Исаак не просто признался, а написал большой документ, очень похожий на литературные мемуары, по сути — обращение к «товарищам потомкам». Потом Бабель отказался от своих признаний: мол, не был ни участником террористической организации среди писателей, ни французским и австрийским шпионом. Но это уже не имело никакого значения: «преступник» был уличен. На приговоре комиссар внутренних дел СССР Берия начертал: «Утверждаю».

Вдова писателя 15 лет прожила в тревожном ожидании, надеясь на освобождение Бабеля. Только в 1954 году, после смерти Сталина, она, как и многие другие родственники репрессированных, узнала правду: писатель был расстрелян вскоре после ареста. Точная дата гибели неизвестна, сведений о месте его захоронения так и нет. Пропали в недрах Лубянки и рукописи Бабеля: 15 папок, 11 записных книжек, 7 блокнотов с записями.

Писатель был вычеркнут из пантеона советской литературы. Правда, реабилитировали его одним из первых. Самое полное издание Бабеля вышло лишь в 1990 году в московском издательстве «Правда». Его составила и подготовила к печати жена писателя Антонина Николаевна Пирожкова-Бабель

Под бременем клеветы

Человек впечатлительный, легкоранимый, он остро ощущал и фальшь, и несправедливость по отношению к себе, много пережил, передумал, перечувствовал. Это научило его приспосабливаться к жизни, скрывать свое истинное лицо под актерской маской. Хорошо знакомый с ним композитор Никита Богословский говорил: «Мне часто казалось, что Леонид Осипович порой ощущает себя глубоко несчастным человеком». Товарищ артиста — личный фотограф Хрущева — Петр Кримерман не раз заставал Утесова в состоянии глубоких раздумий, когда в его глазах отражались и боль, и отчаяние. Дома, в общении с близкими людьми, он был совсем другим человеком, нежели на концерте, в официальном учреждении и даже среди знакомых актеров и музыкантов. У него был свой комплекс неполноценности, вернее — два комплекса: еврейский (о нем — ниже) и комплекс творческой неудовлетворенности. Он не раз корил себя за легкомыслие молодости, за то, что не получил ни высшего, ни театрально-музыкального образования. Однажды он признался Петру Кримерману: «Если бы я прошел школу у такого гениального педагога, как Столярский, я мог бы сделать гораздо больше».
Да, Леонид Утесов был самородком, многому научился сам, уровень его культуры был, разумеется, выше среднего советского интеллигента. Он мог напеть целые сцены из известных опер, пристрастился к чтению русской классической литературы, сочинял стихи, любил живопись.
Но был и еще один комплекс — страх неоцененности, непризнания его заслуг. Для этого были основания. Держащая нос по ветру советская критика легко меняла комплименты на ругань.
Обращаясь к этим критикам, артист писал: «Хороший я или плохой, и сами вы не знаете: то вы хороните меня, то снова воскрешаете». В чем только его не обвиняли! Он был и «глашатаем одесской пошлости», и «певцом без вокальных данных», и «проводником мещанства на эстраде».
Это раздражало артиста и заставляло его постоянно лавировать — «повышать идейность выступлений». Еще больше выводили Утесова из себя нелепые слухи, распространяемые о нем завистниками, недоброжелателями, клеветниками.
В этих слухах Леонид Утесов представал расчетливым и алчным халтурщиком. Его обвиняли в том, что он вместе с женой скупал драгоценности и редкий антиквариат у тех, кого отправляли в ссылку как «социально опасный элемент». Самое ужасное было в том, что опровергнуть эти слухи — через газету, например, — он не мог: в те времена это было исключено!

Под чужим именем

Значительное место в жизни Утесова занимал так называемый еврейский вопрос. Его детство и юность прошли под знаком звезды Давида: он вырос в многодетной религиозной еврейской семье, пел в хоре Шалашной синагоги в Одессе. Подростком не раз бывал на еврейских свадьбах, где по заказам взрослых исполнял популярные песни на идиш — этот язык он не забыл до конца своей жизни.
С детства пристрастился и к еврейской кухне. Через много лет в Москве он подарил другу-одесситу клоуну Роману Ширману тарелку со своей фотографией с надписью: «Из этой тарелки надо кушать не свинину, а фаршированную рыбу». Пение знаменитого одесского кантора Шульмана вызывало у него слезы.
«Что же поделаешь, — говорил Утесов, объясняя свою повышенную чувствительность, — во всем виновато мое еврейское сердце» («а идише гарц»).
Почти 22 года он прожил еще в самодержавной России и хорошо знал, что такое погромы, черта оседлости, дело Бейлиса, черная сотня. Леонид Осипович с волнением рассказывал, как налетчики с револьверами из банды Мишки Япончика и русские рабочие — рубщики мяса разогнали толпу погромщиков, явившихся на Молдаванку «бить жидов». Поэтому октябрьскую революцию 1917 года Леонид Утесов принял всей душой. В его автобиографии есть такая запись: «Помогал Красной гвардии».
Но прошло три десятка лет, и в СССР с негласного распоряжения Сталина начал возрождаться государственный антисемитизм.
Уверовавший в социалистические идеалы Леонид Утесов долго не мог понять, что происходит в его стране. Он с горечью, недоумением и страхом воспринимал аресты «врагов народа», среди которых вдруг оказались его любимый Исаак Бабель, уважаемый кинооператор Владимир Нильсен, хорошо знакомый одессит кантор Шульман. Были отправлены в ссылку драматурги Николай Эрдман и Владимир Масс, сотрудничавшие с ним на эстраде и в кино. По стране поползли слухи, будто Утесов был задержан на советской границе при попытке бежать в Польшу. Артист так и не узнал, что его имя всплывало на допросах «по делу Бабеля» и что его внесли в список «троцкистов-террористов». События 1948—1953 годов — борьба с космополитизмом, убийство Михоэлса и особенно дело врачей — избавили Утесова от многих иллюзий и ввергли в почти шоковое состояние. Но, как и многие люди его поколения, он не потерял симпатий к Ленину и сказал первой жене, что подобные события были бы «невозможны при Владимире Ильиче».
«В конце пятидесятых годов, — рассказывал Кримерман, — Утесов в разговоре о деле врачей напомнил известное высказывание Ленина о талантах еврейского народа, изъятое еще в тридцатые годы из очерка Максима Горького «В. И. Ленин». Позже в одном из своих домашних стихотворений Леонид Осипович назвал антисемитизм «социализмом дураков».
Как вел себя Утесов в годы антисемитских кампаний? Нет, он не протестовал, но и не произносил верноподданнических речей — он просто молчал. И… (из песни слово не выбросишь) охотно принимал приглашения выступить у чекистов в клубе Дзержинского, где пел по заявкам, в том числе и официально запрещенные блатные песни. Однажды ему аплодировал сам Лаврентий Берия.
Но в то же время он был одним из немногих людей, кто поддержал опального и покинутого «бывшими друзьями» Михаила Зощенко, помог ему деньгами, пригласил к себе домой.
До войны творческих работников-евреев заставляли брать псевдонимы. Например, главного редактора газеты «Красная звезда» Давида Ортенберга заставили взять псевдоним — Вадимов. Но после войны, когда началась борьба с «безродными космополитами», была дана команда раскрыть псевдонимы. И это начали делать с каким-то садистским удовольствием. Леонида Утесова, урожденного Лазаря Иосифовича Вайсбейна, сия чаша миновала. Свою подлинную фамилию он употреблял крайне редко. Один раз стихи, посвященные Зиновию Паперному, подписал: «Твой Лейзер Вайсбейн». Артист не отказывался от своего еврейского происхождения, но и не любил его афишировать. Не распространялся он и о том, что его сестра Полина и брат Михаил носят фамилию Вайсбейн. Однажды Петр Кримерман спросил его: «Разве вы Леонид?».
Утесов усмехнулся и ответил: «А разве ты Петя, а не Пиня?» Он ненавидел антисемитизм. В 1963 году Утесов порвал отношения с одним из своих знакомых — военным летчиком, который выдал ему такой комплимент: «Какой ты, Леня, замечательный человек, будто и не еврей». Но подчас он относился к проявлениям бытового антисемитизма с юмором.
Смеясь, он рассказывал о своей встрече в госпитале с заслуженной партизанкой, не поверившей, что он еврей. «Ну что вы на себя наговариваете!» — возмутилась она.

Читать статью полностью

Одесса — молодой город. Три поколения для нас — все равно, что, скажем, для англичан — пятнадцать. А если прадед, дед и отец занимались одним делом, то можно говорить о династии.
А теперь представьте себе, что дед берет вас на руки, подносит к огромной лошадиной... Рука не поднимается, не может написать: «морде». К лицу с печальными и добрыми глазами, заглядывающими в самую глубину детской души. Вы протягиваете Орлику кусок сахара — не квадратик рафинада, как сегодня, а синеватый сколок с цельной сахарной головы. И тот нежными губами, чуть касаясь вашей ладошки, берет лакомство...

Биндюжники с Молдаванки

А затем дед сажает вас рядом на козлы, покрытые овечьей шкурой, каким-то особым образом чмокает, и Орлик, и его напарник Воронок потихоньку трогают с места, и площадка (так назывались окованные жестью повозки), груженная мешками с мукой, медленно тянется к выходу. И соседки, суетящиеся у дворового крана, спешат выше поднять палки, подпирающие белье. И вы с дедом выезжаете из ворот дома №70 на Болгарскую улицу...
И тут мама снимает вас с площадки. Вы остаетесь дома. А дед направляется в порт. Грохот колес и цокот копыт не утихают на Мясоедовской, Госпитальной, Болгарской — словом, на Молдаванке, где живут биндюжники.
— Моего деда уважали, — вспоминает Александр Исаакович Теплиш, — и это уважение унаследовал и мой отец — потомственный биндюжник. До того, как заняться грузовым извозом, мой прадед держал дилижанс. Помните, у Диккенса? Так вот: и в Одессе такие экипажи бегали в конце века — возили публику на лиманы, в Бирзулу (Котовск), Аккерман...
Считалось, что мы, Теплиши, еврейская семья из Венгрии, появились в Одессе чуть ли не сразу же после основания города. Мне кажется, что мы вообще евреи отсюда — из этой степи, из этого моря...

Читать статью полностью.

После свадьбы Надежда Константиновна спрашивает у Ленина:
— И где мы, Володя, проведем медовый месяц?
— В Разливе, Наденька, в шалаше. Только для конспирации со мной поедешь не ты, а товарищ Зиновьев.

Ленин возвращается в Петроград в начале октября. Нелегально. Начинается деятельная подготовка к вооруженному восстанию. В городском фольклоре отмечены некоторые колебания, связанные, очевидно, с серьезными межпартийными и внутрипартийными разногласиями.

Троцкий:
— Товарищи! Революция отменяется. Феликс Эдмундович уехал на рыбалку.
— Так что же мы, без Феликса Эдмундовича не справимся?
— Без Феликса Эдмундовича справимся, без «Авроры» не получится. "

Читать статью полностью.

И Шкляр открыл школу танцев по тому же адресу, что и жил, на Большой Васильковской, 10!

В Киеве к началу XX века существовало еще шесть подобных заведений. Некто Бутовецкий держал школу танцев на Александровской, 32, Ф. Гросслер — на Нестеровской, 38, Я. Лапицкий — на Пушкинской, 11, родственник богатого домовладельца Лепчевского — Семен — зазывал желающих на Прорезную, 20, украинские народные танцы пропагандировал Лобойко на Театральной, 4. Самой экстравагантной из старожилов-преподавателей считалась мадам Абрамович-Дембская Ф. Ф., свившая свое гнездышко на Малой Владимирской, 74. Она содержала буфет и любила пофлиртовать со своими учениками.

Однако школа Соломона Шкляра почти сразу захватила пальму первенства в нашем городе. И не только потому, что плата в ней, как гласило объявление, была умеренной, а срок обучения — коротким. Шкляр принимал желающих практически любого возраста. Сам танцевать не умел. Все показывал на пальцах и с помощью своих ассистентов, а главное, перемежал объяснения беспрерывными шуточками и комментариями, из которых впоследствии и возник текст знаменитой песенки.»
Читать полностью историю создания песни.

Слушать в исполнении Клезмер-бэнд «Мамины Дети».
Download audio file (Track12.mp3)

Для российских тюремных текстов одной из основных является оппозиция русское — нерусское. Эти члены оппозиции противопоставляются не как хорошее — плохое. Русское наделяется признаками плохого, нежеланного, скорбного, но все эти признаки, актуализируясь в отдельных текстах, не имеют такого значения как противопоставление нашего — чужого. Тюремные тексты является частью общенационального «русского текста», в котором «наша» сторона характеризуется как неправильная, ошибочная, трудная, «вкривь и вкось», «кое-как» и т.д. «Кое-как» как принцип построения русского мира организует и тюремный мир, распространяясь на его устройство (состояние тюремных помещений, содержание арестантов, одежду, пищу, медицинское обслуживание) и на структуру наказания. «Мы» и «они» противопоставляются в тюремном тексте как несчастные — не знавшие несчастий, знающие — профаны. Еще один аспект: мы — русские, они — запад. Россия оказывается страной тюрем, несчастий, высшего знания в противовес благополучной и всего этого не ведающей Европе:

Им не понять. Они не жили в страхе.
Не знали холода до клацанья зубов.
Не рвали от бессилия рубахи.
О шубы стен не разбивали лбов.
Им, не носившим никогда вериги,
Советских зэков трудно объяснить...4
Читать статью полностью.

Я тоже родом из детства… И хорошо помню, как услышал «Мурку» первый раз. Было это, как водится, на одесской свадьбе. Лет мне было немного.

На свадьбу меня тогда взяли в первый раз. И мне очень там не понравилось. Длинные тосты с неясными намеками, огромное количество съеденного и выпитого — это все было скучновато, но еще терпимо. Но совсем доканывало меня присутствие училки из нашей школы. Прямая и строгая она внушала мне ужас. Мне все казалось, что она узнает меня, укажет на меня пальцем и громко на весь стол скажет:

— А детям здесь не место!

Когда заиграла музыка — мелодия мне понравилась, но, услышав слова, я похолодел.

Прибыла в Одессу банда из Ростова,
В банде были урки-шулера.
Банда заправляла темными делами,
А за ней следили мусора.

Даже не понимая, что такое «мусора», я уже знал, что сейчас «училка» встанет, вырвет у певца микрофон и будет огромный скандал.

Речь держала баба, звали ее Мурка,
Хитрая и ловкая была;
Даже злые урки все боялись Мурки —
Воровскую жизнь она вела.

Училка встала. Я на всякий случай закрыл глаза. Когда я открыл их — училка уже лихо отплясывала с каким-то полупьяным парнем. Она раскраснелась и стала похожа на нормального живого человека. Потом в школе она опять стала злой и неприступной. А один раз на уроке тихонько плакала о чем-то своем. Но я-то знал, что есть песня, которая может ее расколдовать.

Читать полностью.

На протяжении всей истории ашкеназского еврейства инструментальная музыка, представлявшаяся профессиональными музыкантами – клезмерами – являлась неотъемлемым элементом звукового пространства традиции. Практика подобного музицирования в названном регионе имеет многовековую историю; она играла важную роль в жизни еврейской общины и оказывала весомое влияние на музыкальные традиции контактных культур. Задача настоящей публикации – попытаться показать и осмыслить место инструментальной музыки в системе еврейской культуры, с одной стороны, с другой – определить специфические особенности регионального контекста в Восточной Европе в связи с данной традицией.

Почвенным компонентом музыкального творчества каждой еврейской этнической группы является музыка Древнего Израиля, элементы храмовой кантилляции, введённой в практику в V в. до н.э мудрецом Эзрой. И у каждого еврейского этноса, или группы есть, в свою очередь, особые его отличительные признаки, порождённые средой существования. Важнейшим моментом в истории еврейской музыки был запрет на инструментальное музицирование и всякое веселье, провозглашённый в конце I в. н.э. еврейскими мудрецами в Явно. На протяжении веков его неоднократно повторяли еврейские мыслители. Маймонид писал, что «после того, как Храм был погребён в руинах, мудрецы приказали, чтобы никто не играл на музыкальных инструментах, теперь запрещено веселиться в пении или на любом звуковом инструменте, и запрещено это из-за разрушения»

Читать полностью.

Н.Коржавин, пародия на
стихотворение Е.Евтушенко

Мои музыкальные пристрастия всю жизнь создавали мне легкую головную боль или как минимум служили поводом для шуток и удивления со стороны самых разных людей.
Хотя все они, конечно, «мою» музыку слушали и местами любили.
Что же в ней такого странного, смешного и притягательного? И что это за песни?
Конечно, речь идет о «блатных» песнях или новом гордом имени жанра «русском шансоне». Волей случая я столкнулся с ними в пионерско-советском детстве.
Столкнулся, заинтересовался, полюбил и стал собирать.

Перейти на сайт автора.

ВВЕДЕНИЕ

Я родился в Одессе в конце 1-й половины 20-го века и прожил там до начала 90-х. Мои родители родились и всю жизнь прожили там. Одесскй период истории моей семьи начался в конце 19-го века, когда мои деды и бабки в юном возрасте приехали в город из еврейских местечек Украины.Я достиг того возраста, когда у меня возникла потребность записать, то что я помню о городе. Но это не мемуары в традиционном понимании, где основное внимание уделяется воспоминаниям о встречах с известными людьми, а рассказ о Городе каким я его помню: его планировке, архитектуре, промышленности, торговле, транспорте, быте одесситов.
Мои личные впечатления начинаются примерно с 1950 г., а с учетом того, что я помню из рассказов родителей об одесской жизни 20-х — 40-х г.г. эти заметки охватывают период примерно в 70 лет. Все 'одесские' годы я прожил в центральной части города: вначале на Пушкинской, недалеко от Приморского бульвара, а затем на Ланжероновской, поэтому мои воспоминания в основном связаны с центром .
В подаче материала я не буду придерживаться строго хронологического принципа , т. е. не буду сначала излагать все, что касается 20-х, затем 30-х гг и т.д., а каждую тему попытаюсь изложить в развитии. Кроме того, я буду отделять то, что видел сам от того, что слышал от других людей.В изложении буду, в основном, употреблять глаголы в прошедшем времени: я 15 лет не был в городе и точно не знаю, что на сегодня сохранилось, а чего уже нет.
Не знаю, будут ли интересны кому-либо эти записки — я записываю для себя, чтобы систематизировать часто отрывочные воспоминания. С другой стороны, возможно, что для профессионального историка или писателя, собирающего материалы по соответствующей теме, они смогут послужить элементом мозаики, из которой впоследствии сложится картина одесской жизни 20-го века.
В своих воспоминаниях я буду использовать дореволюционные (начала 20-го века) названия улиц, которые в большинстве случаев совпадают с современными (начала 21 века), за некоторыми исключениями, например: Новорыбная теперь Пантелеймоновская; Полицейская — Бунина, Левашовский спуск — Деволановский сп.
В то же время названия отдельных объектов используются современные: парк Шевченко, а не Александровский; Потемкинская лестница, а не лестница Николаевского бульвара, Приморский бульвар, а не Николаевский, как устоявшиеся.Размещая в Интернете свои 'Воспоминания', я разбил их на несколько отдельных блоков с таким расчетом, чтобы каждая часть была не очень большой и не отбила своим размером желание ее прочесть. У заинтересованного читателя в тоже время будет возможность перейти к продолжению.
Буду благодарен всем, кто выскажет свое мнение о заметках, укажет на возможные ошибки или неточности .

Читать полностью